Арьяман (tar_s) wrote,
Арьяман
tar_s

Categories:

Скифы мстят за поругание могил

Шестнадцать исследователей загадочно и трагически погибли на стезе
поисков праславянских корней в украинских землях — на пути, который
стал для них поистине «научным фронтом». Об этом рассказывает новая
книга (мы публикуем фрагменты из нее) известного украинского
археолога, академика Ю.Шилова (Шилов Ю. Победа. Киев, 2000).

«В нашей смерти никого не винить...»

Уже на подступах к моим исследованиям по арийской тематике — в
студенческие и аспирантские годы — я начал терять друзей и коллег;
случайно, как тогда представлялось. Из десятка или более таких
смертей особенно тяжкой стала утрата троих: друга-однокурсника Паши
Митяева, начальника Херсонской экспедиции Киевского института
археологии Александра Румянцева и художника-лаборанта того же
института Николая Трегуба.
С Павлом мы вместе работали в трех экспедициях: под Евпаторией на
раскопках греко-скифского городища, в Хакасии — на могильниках
ранних кочевников, а также на раскопках Великой Могилы вблизи
Перекопа. Это было в 1968 и 1970–1971 годах.

Последняя экспедиция (осенью 1971-го) запомнилась подземельями
«катакомбной археологической культуры» (погребениями ариев конца III
тыс. до н.э.). Эти могилы представляют собой ямы метров до
трех–шести глубиной, узкий лаз из которых выводит в камеру размером
до 4х3х2 метра. Своды камер, по технике безопасности землеройных
работ, надлежит вскрывать сверху — бульдозером и лопатой. Но тогда
теряется часть научной информации. Избегая такой утраты, археологи
порой рискуют погибнуть при раскопках древних останков.
Мы с Митяевым тоже рисковали — оставляя предварительно у входа в
камеры дурацкие записки вроде «в случае обвала и нашей гибели просим
никого не винить». Эти послания в какой-то мере уравнивали нас со
«жмуриками», скелеты которых нам приходилось расчищать (ножами и
щетками, как полагается) в темени и теснотище подземелий.
Я тогда действительно чуть не погиб — под бульдозером, которым
погарцевал над катакомбой (со мною внутри) экспедиционный наш
тракторист. Был он из расконвоированных зэков, которых нагнали на
строительство Каховской оросительной системы. У нашего бульдозериста
была расстрельная статья, замененная на срок максимальный, большую
часть которого он уже отсидел в зоне, а теперь надеялся на амнистию
по случаю какого-то юбилея. Для получения амнистии необходимо было
ходатайство с последнего места работы, а начальник экспедиции такое
ходатайство писать побоялся и, опасаясь мести, свалил вину на меня:
будто бы отсоветовал ему, начальнику, писать положительную
характеристику. Об этом начальник наш нашептал зэку-бульдозеристу, а
тот — не выясняя дело дальше — сгоряча решил меня уничтожить,
сымитировав несчастный случай: не знал-де, что археолог нарушил
технику безопасности и забрался под землю — вот нечаянно там его и
зарыл. Однако камера устояла, не обвалилась под трактором. И мы с
расконвоированным потом объяснились — вдвоем, без начальства.
Паша Митяев погиб через шесть лет после того и вовсе не в
экспедиции.
Научная карьера его не заладилась, и он стал попивать. В очередную
встречу друзей-сокурсников истфака МГУ Павел то ли случайно, то ли
намеренно вывалился из окна многоэтажки...
Пьянка оборвала жизнь и Александра Румянцева — молодого кандидата
наук, сменившего уволенного летом 1972 года начальника Херсонской
экспедиции Института археологии Академии наук УССР.
Дело было так. На археологический раскоп у села, где располагался
экспедиционный наш лагерь, явились сельские парни — выяснять спьяну
отношения. Произошла обычная драка; Александр, защищая наших
девчат, получил сотрясение мозга с последующим кровоизлиянием и
через сутки скончался на операционном столе.
Мне довелось забирать его тело из морга и везти затем в Киев...
Хочу упомянуть и легенды о пылкой любви и экспедиционной женитьбе
А.Румянцева, которые вошли в лучший фольклор Ленинградского и
Киевского институтов археологии шестидесятых годов. Осиротевший сын
Александра воспитывался на этих легендах и ревностно хранит светлый
образ отца... Вечная память!
С третьим из погибших, о которых здесь речь, был я мало знаком —
хотя встречались мы с ним в коридорах нередко, лет пять. Это был
один из художников института, которые перерисовывали для нас,
археологов, планы раскопов и находки из них, а летом ездили в
экспедиции; в нашу, Херсонскую, Николай Трегуб ни разу при мне не
попал.
Он, как и все институтские художники (точнее,
лаборанты-чертежники), грешил живописью — надеясь, наверное, на несбыточную персональную
выставку. Впрочем, престарелый бобыль Трегуб махнул уже, как
говорится, на такие мечтанья рукой, тем более что сумрачные, на
картонках, авангардистские картины его в зеленовато-серых тонах с
прочерками-пятнами красного и белого цветов явно не претендовали на
выставочные галереи. Они предназначались для
прокуренно-проспиртованных экспедиционных вагончиков. Некоторые из
картин Николая до сих пор висят по квартирам удалившихся на
пенсионный покой начальников тех экспедиций 70-х годов, и я, глядя
на них, тщетно пытаюсь теперь угадать: какие именно сосуды и стелы
изображены в крутом авангарде тронутых пылью картонов?
В непосредственную причину гибели Н.Трегуба я не вникал; может
быть, это была безысходность. И год не запомнил — где-то в период защиты
моей диссертации и маминого ухода из жизни... Помню лишь: находился
я тогда в очередной экспедиции.
...Колю нашли в конце рабочего дня в укромном тупичке за упрятанным
в бетонный колодец родником Выдубецкого монастыря, кельи которого
занимал тогда Институт археологии Академии наук УССР; в том тупике
сваливали привозимые с раскопок изваяния и гробницы
жрецов-брахманов. Держали там и мусорные контейнеры, возле которых
на железной ограде-сети и удавился Трегуб.
Хоронить его пришлось девчатам-лаборантам за свой счет.
Родственников у Николая не оказалось. Вечная память!

Слово об учителе

Владислав Николаевич Даниленко работал в том же отделе, которым
руководил директор института; к Первобытному отделу был прикреплен и
директорский аспирант — то есть я. Отдел являлся ключевым в
институте, ибо ведал археологическими культурами не только
каменного, но и медного века — в недрах которого сформировался
курганный обряд, зародились древнейшие в мире города Приднепровья, а
значит, и государственность-цивилизация... Правда, две последние
мысли в зародыше искоренялись тогда — в 70–80-х годах — Отделом
теории и методики археологических исследований нашего института и
прочее. Основы выдвижения соответствующей теории исподволь
закладывались В.Н.Даниленко; мне же предстояло (уже в 90-х годах)
эту теорию выдвигать и отстаивать.
Оказалось, что мы с Владиславом Николаевичем земляки — из села
Обиточного, которое Даниленко покинул еще до войны. Но главное:
Даниленко подсказал мне разгадку мифотворчества строителей «степных
пирамид» — дал из личной своей библиотеки Ригведу, сборник священных
гимнов арийских племен, и велел основательно ее проштудировать.
Что, нагнал на тебя, любезный читатель, могильного мраку? Что
поделаешь: таково оно, наше житье; такая вот работа историка. Почти
как фронтовая разведка... да и то: Даниленко, к примеру, на войне не
труднее пришлось — уцелел он ведь там, а погиб... Ну, довольно!
И на В.Н.Даниленко, полагаю, также «висело» проклятье «степных
пирамид». И конкретно — Каменной Могилы. Кстати, взрослый сын
В.Н.Даниленко был душевнобольным — после того, как перенес еще
подростком солнечный удар в экспедиции именно на Каменной Могиле,
под Мелитополем.
Мелитополь — это километрах в восьмидесяти от нашей общей родины,
от Обиточного. Перед войной Владислав Николаевич окончил там заочно
педвуз, заведуя одновременно музеем и понемногу раскапывая древнее
поселение возле Каменной Могилы с ее изображениями мамонтов,
всадников, крестов и каких-то таинственных знаков. Эти исследования
стали основой научных работ В.Н.Даниленко, отразившись в его давно
изданных монографиях «Неолит Украины» и «Энеолит Украины»,
остававшейся тогда неизданной «Космогонии первобытного общества» и
готовящейся ныне к изданию «Каменной Могилы»... Да, нам с ним было о
чем говорить (о сходных болезнях его сына и моей матери — тоже).
Владислав Николаевич до защиты моей кандидатской диссертации в
марте 1982-го хоть и дожил, но был уже невменяем; за год до этого с ним
случился инсульт, а затем паралич.
Помирал он долго и трудно. Жена, взявшаяся было присматривать за
безнадежно больным, не вынесла круглосуточных бдений и вскоре
получила инфаркт. А сына забрали в психушку, где он вскоре
скончался...
Мы, молодые и немолодые сотрудники института, дежурили у
обреченного — сиделками и секретарями по разборке архива. Вероятно, именно тогда
пропала его рукопись «Этногенез славян» заодно с бесценной
коллекцией дохристианских и даже доантичных надписей, собранных
Даниленко на просторах Руси. Похитили также первые экземпляры
«Космогонии первобытного общества» (альбом рисунков к этой работе
умирающий все же умудрился спасти).
Энтузиазм этих дежурств истощился спустя месяца два. Однако к тому
времени нашей библиотекарше Екатерине Семеновне, тоже фронтовичке,
подруге Даниленко, удалось устроить его в больницу ветеранов ЦК КПУ.
Больница была хоть и льготная, но погрязшая в необеспеченности,
лености и взятках. Персонал присматривал за умирающими стариками,
как говорится, вполглаза.
Ходить и переворачиваться Владислав Николаевич не мог, но выглядел
несколько лучше моего отца (сломавшего в свое время позвоночник).
Продержался он в таком состоянии более года. Под конец откликнулись
— на призыв неутомимой Екатерины Семеновны — первая жена и двое
взрослых уже сыновей Даниленко, оставленные им в начале войны в
Ленинграде... Да, В.Н.Даниленко (как и вся его вторая семья) сполна
рассчитался за свои земные грехи. Вечная память!

Заклятье святилищ

Теперь расскажем о Борисе Мозолевском, который в начале 70-х годов
был опальным украинским поэтом и затурканным институтским
лаборантом, едва не угодившим перед тем «за национализм» в места не
столь отдаленные. Однако нашел он вдруг в кургане Товстая Могыла
скифское золото небывалой стоимости и красоты.





Находка всколыхнула — не то что страну — целый мир! Престиж
археологов и, в частности, нашего института непомерно возрос;
соответственно возросла и бравада, в том числе и политического
свойства. И Мозолевского также настигло «проклятие» потревоженных им
«степных пирамид». И я был тому свидетелем.



В 90-х годах Б.Н.Мозолевский подобрался к следующей «пирамиде
степей» — Соколовой Могыле. Ее экспедиция Мозолевского копала два
года. В первый сезон присутствовала при переносе современного
кладбища и понемногу снимала высокую насыпь; во второй, 1991 года,
расчищала могилы. Я также их расчищал: экспедиция моя была в
Староселье, и, проезжая туда машиной из Киева мимо
Орджоникидзенского карьера, я по нескольку дней гостил у своего
старшего товарища, Бориса Николаевича.
Сошлись мы непросто. Кроме пятнадцатилетней разницы в возрасте и
различного жизненного опыта (в летном училище вместе с будущими
космонавтами я не учился и в КГБ на учете как диссидент не состоял),
были у нас с Борисом Мозолевским глубокие сходства: оба из
украинских сел, тяжело «выбивались в люди», тяготели к писательству,
удачливые археологи, но «белые вороны» в родном институте. Начав
было избавляться от такого «окраса», Борис Николаевич поначалу
(вместе с подавляющим большинством коллег) насмехался над моим
открытием фигурных курганов медного века, но затем начал и сам
обнаруживать нечто подобное в последующих, скифских курганах... Была
надежда, что и в прерывистом рву вокруг Соколовой Могылы проявится
образ змия, охраняющего сокровища — наследника ведического Вритры.
Ров оказался как ров: округлый, со свойственными скифской культуре
жертвоприношениями с западной и восточной сторон: с останками
конюха, обломками костей и осколками амфор из-под вина. Обычным был
и факт давнего ограбления центральной «царской» могилы... Но
сокровище все же уцелело — в почему-то нетронутой могиле жреца.
Могила была обычной: обширная яма глубиной метров десять; истлевшая
дверь вела в подземелье (величиной с комнатенку), содержавшее скелет
пожилого мужчины и вещи, соответствующие его высокому рангу. Наряду
с характерными для таких погребений копьями, колчанами, мечом,
котлом и амфорами, богатой столовой посудой, перстнями и прочими
украшениями обнаружились две необычные вещи: веретено у входа и
колчан с уникальной сценой на золотой его обивке: стоящий перед
богинею жрец в петушином убранстве, со змеями в обеих руках.
Радоваться бы такой вот удаче!.. Мозолевский и радовался — но с
отсветом бабьего лета в глазах.
— Скоро, хлопцы, помру... А как помру, то спалите меня вот тут, в
лагере моей экспедиции, и пепел среди камней и деревьев развейте!
Мы, как могли, его утешали: кончай, мол, чудить! Хотя уже знали (и
не только с чужих слов или из книг), что существует заклятье
святилищ, забирающее жизни его разрушителей.
Борис Мозолевский не просто интуитивно почувствовал, но и вычислил
близость кончины. Неохотно, частями, раскрывал он в разговорах
резоны своих нехороших предчувствий: ровно двадцать лет прошло со
времени судьбоносных для него раскопок Товстой Могылы до
выжидавшихся все эти годы раскопок Соколовой Могылы; после переноса
кладбища с последней из них внезапно умерло двое экспедиционных
сотрудников; чудом уцелевшее захоронение жреца принадлежало,
очевидно, касте энареев — касте, которая была наказана богиней
Астартой за ограбление ее основного святилища.
— Такие могилы, как этого вот энарея, просто так не даются!.. Двое
наших ушло, и я — главный раскопщик — навряд ли уцелею...

Честен был Борис Николаевич до неприличия. Не зря же дирекция
Института археологии грозила ему судом и заставила объяснительную
записку писать по поводу публикации поэмы его «Чартомлык». Так
назывался известный далеко за пределами Украины величайший скифский
курган, раскопки которого велись (с перерывами) более века.
Мозолевского поставили было во главе немецко-украинской экспедиции,
докопавшей этот выдающийся памятник. Однако патриот, записанный
некогда властями в диссиденты и буржуазные националисты, не вынес ни
«гуманитарной помощи», ни хозяйничанья чужестранцев и сбросил свои
полномочия. Что и отразил в крамольной поэме...
Вот такие уроки! Уже не только из моей собственной практики...
Последний урок преподал мне Борис Николаевич в больничной палате.
Его недавно прооперировали — рак! — и жить ему оставалось недолго. Я
пришел предупредить о радиопередаче, которую сделал для сбора
средств на его лечение — уже бесполезное... Эти нюансы мы обходили,
старались говорить о пустяках и о былом. Но надо было сказать и о
будущем.
— Вы, Борис Николаевич, что-то читаете? Недавно вот «Жизнь после
жизни» врача-реаниматора одного прочитал...
— О «туннеле бессмертия», что ли? — Помолчал. После паузы: — Не
верится как-то... Не знаю, как ты, а я — ученый истматовской выучки.
И с точки зрения нашей науки... хотя, Бог его знает!
На том и прервали мы разговор. Последний, как потом оказалось.
Вечная память!

Позванные ворожеей

Б.Н.Мозолевский умер в те же сентябрьские дни 1993 года, что и
бульдозерист моей экспедиции Борис Опришко, а также весьма косвенно
с нею связанный мальчик — так и оставшийся для меня безымянным.
Заклятие, которое по-человечески ощутил поэт Борис Мозолевский и
которое он же не мог признать как археолог-ученый, явилось мне
открыто и жутко. И уцелел я тогда лишь потому, что успел далеко
отойти от истматовской схемы; затем уцелел, чтобы способствовать
реанимированию обездушенной ею культуры.
Тогда я уже второй год раскапывал изуродованные курганы вдоль
рудного карьера (как и Б.Н. Мозолевский) у города
Комсомольск-на-Днепре. В тех краях, на Полтавщине, распространен
обычай устраивать кладбища на древних курганах (обратите внимание и
на это совпадение): крестами и обелисками утыканы те курганы,
которые выделяются среди прочих своим расположением неподалеку от
сел.
Села (как и кладбища) вдоль карьера были заброшены в начале 60-х.
Останки если и переносили, то очень редко; местные власти
позаботились лишь о нивелировке могильных холмиков да ликвидации
всевозможных оград и надгробий. Все, что ниже, сожрали роторные
экскаваторы и покрыли отвалы... И вот, вынужденно исследуя гибнущие
«пирамиды степей», бульдозер моей экспедиции то и дело вздымал на
отвалы обломки, а то и половины гробов.
При раскопках кургана Цегельня обошлось без жертв: наверное, сей
грех я к тому времени отработал (украинское «цегельня» в переводе на
русский — «кирпичный завод»)*. Однако — дабы напомнить о карме —
дважды обваливались восьмиметровые стены раскопов; хорошо, что
рабочие находились в это время у противоположной стенки траншеи.
К напоминаниям я отнесся невдумчиво. И тогда, при раскопках группы
из трех курганов (недалеко от кургана Кормилица), случилась беда.
Она навалилась не сразу: отпустила на раздумья «ученому
истматовской
выучки» аж целую неделю. Каюсь: воспользоваться отсрочкой я не
сумел. А жертва не все узнала и вполне догадаться не успела.
Бульдозерист Опришко не видел из высокой кабины, как отвал перед
трактором начинает выворачивать гроб ворожеи; вывернул крышку — и
поехал назад. Ведьмовскую принадлежность останков старухи я успел
определить до следующего захода бульдозера — по горшку с угольями у
ее головы. Внезапно поднявшийся смерчик меня удивил, но не очень:
пыльные смерчи летом — не редкость, а что этот возник из горшка —
так это почудилось или произошло случайно.
Случайностью показалось мне поначалу и отсутствие Бориса Опришко в
пятницу, на следующий после этого день.
На работу он вышел в понедельник — не больным, а каким-то
безжизненным. Я забеспокоился, а он рассказал, что после раскопок в
четверг (не зная ничего о могиле ворожеи) поехал на дачу и остался
там ночевать. Спать лег не поздно. Около полуночи приснилась ему
женщина «не от мира сего» — в белых, наподобие покрывала одеждах.
— Она мне снится, а от окна женский голос зовет: «Боря!.. Боря!..
Боря!..» И три раза в окно постучали. Так четко, что я проснулся и к
окну подскочил; никого...
Поутру он на раскопки к нам потому не приехал, что получил от
начальства наряд на карьер: дорогу над краем ровнять.
— Начал ровнять — тормоза отказали. Чуть в карьер не скатился! Чудо
спасло: отвалом в камень уперся. Тросами на дорогу вытаскивали... И
не побился, но состояние какое-то не такое...
«Слава Богу, пронесло мужика!» — подумалось мне. Я уже понял, что
одним лишь стечением обстоятельств случившегося с Борей не
объяснишь; но коль пронесло, так следует выбросить из головы эту
мешающую дальнейшей работе историю. Тем более что это был последний
день раскопок курганной группы возле бывшего села Старая Чирвовка.
Увы! «История» окончилась через день — смертью Б.С.Опришко.
Я узнал об этом месяц спустя, вернувшись к раскопкам курганов возле
карьера после экскурсии на остатки святилища в Гурзуфском Седле. В
Комсомольск мы прибыли вдвоем с моим коллегой Петром Шкляром.
Переночевав в гостинице, разъехались поутру по делам: он — за вещами
в пансионат возле Потоков, где нам был выделен домик под
экспедиционную базу, а я — получать бульдозер для раскопок кургана
Кормилица.
Вечером рассказали друг другу новости дня. Я — о том, что
бульдозерист теперь у нас новый, поскольку Борис Сергеевич внезапно
скончался: пришел домой после работы, прилег — и не встал. Еще
рассказал я о том, что в Кормилице тоже есть кладбище, что пришлось
начать и его выкорчевывать. А Петро мне на это:
— Подхожу, значит, к пансионату, а впереди меня по дороге, что
рядом
с Могылой, сын сторожа и хлопец постарше на тракторе забавляются.
Дорога узкая, откосы высокие, а они рулят — то туда, то сюда. И —
р-раз в кювет! — перевернулись... Подбегаю. А сын сторожа
мертвый!..
Случайно ли повторились тут обстоятельства гибели бульдозериста
Опришко? Снова поруганье могил на кургане, снова трактор на дороге,
потом он катится вниз... погибает человек, правда, к поруганию
кладбища совсем непричастный — но гибнет он рядом с кладбищенским
курганом на выезде из села Потоки... Вечная память!..
Померещилось, полагаете?
Внимательный читатель должен заметить еще одно «совпадение».
Б.Н.Мозолевский погиб третьим (в 1993 году) после раскопок (в
1990—1991 годах); сначала, после переноса с кургана кладбища,
погибло двое сотрудников его экспедиции. В моей экспедиции,
раскопавшей (в 1992—1993 годах) Кормилицу и другие курганы с
кладбищами возле карьера у Комсомольска, погибло тоже два
человека... Почему же мне-то посчастливилось уцелеть?
Не стану пускаться в рассуждения о своей особой везучести, о карме
или о том, что я, мол, постиг суть происходящего глубже той
истматовской схемы, которую так и не смог (или все же смог перед
смертью?) преодолеть Мозолевский. Расскажу лучше о своего рода
подстраховке, о потусторонней защите меня Борисом Николаевичем.
Дело было в феврале 1996-го, то есть примерно тогда, когда (по
вышеуказанным числовым соотношениям) я тоже был обязан погибнуть —
после экспедиционного бульдозериста Опришко и мальчика из Потоков.
Точнее, я должен был бы погибнуть в 1995-м — в период интенсивной
травли меня за книгу «Прародина ариев» и в дни моего пребывания в
зоне Чернобыльской катастрофы — однако я оттянул, по-видимому (как
теперь понимаю), свою возможную кончину тем, что переселился из
своей киевской квартиры в ирпенский Дом творчества Союза писателей
Украины и активно занялся там вместо науки литературой. До февраля
1996-го успел написать в этом Доме не что-нибудь, а историческую
повесть «Гандхарва — арийский Спаситель», затем автобиографическую
повесть «Репетиция исповеди» (с описанием схожих самоубийств моей
мамы и 23-летнего родственника); потом новую редакцию
научно-популярных «Космических тайн курганов», а также очерки о
кладбищах и селах Чернобыльщины и о внезапной смерти астрофизика
О.С.Попова — во время моего участия в работавшей там этнографической
экспедиции 1994—1995 годов. Эти очерки о Чернобыльской экспедиции
вместе с материалами обсуждения «Прародины ариев» были скомпонованы
мною в сборник «Homo soveticus», который я опубликовал в Ирпене...
Итак, я должен был погибнуть в сентябре 1995-го — в годовщину
гибели
Бориса Мозолевского, его тезки Опришко и неизвестного мне мальчика
из села Потоки — однако интуитивно сумел оттянуть срок до февраля
1996 года.
В тот вечер в киевском Доме писателей отмечалось 60-летие со дня
рождения поэта-археолога Б.Н.Мозолевского; на юбилей меня пригласила
его вдова Вера Даниловна. Я выступил со стихами покойного, затем
несколько «перебрал» на фуршете и уснул в последней электричке из
Киева на Ирпень. Проснулся через две станции, километрах в десяти от
своего пристанища — от ирпенского Дома творчества. Выскочив из
электрички, стал добираться пешком. Иду пустынной полуночной дорогой
— при ясной луне и трескучем морозе — и, хмельной, рассуждаю:
— Замерзну, к черту, в степи... Да-а, Борис Николаевич, подкузьмил
ты меня!..
Только я это проговорил — тормозит рядом «скорая помощь» и подвозит
меня чуть ли не к самому Дому, где тогда зимовал я один.
— Надо же, как повезло!..
Захожу в «свой особняк» дореволюционной постройки (его хозяйка
некогда утопилась в пруду под окнами гостиной). Вхожу в спальню,
раздеваюсь, выключаю свет и валюсь на кровать. Хмель еще бродит во
мне. И я продолжаю свой монолог:
— Ну спасибо, Борис Николаевич!.. попугал электричкой — но ведь
отпустил и помог. Спасибо, Борис!..
Верьте теперь или нет — но в тот же миг НЕЧТО дважды постучало в
окно. (Помните: Борису Опришко трижды стучало и трижды позвало.)
Звать меня по имени ОНО не стало; стук был всего лишь двухкратный...
но в третий раз последовал долгий скрежет ногтей(?!) по стеклу.
Подобно бульдозеристу Опришко, я тоже вскочил и помчался к окну.
Никого. И залитый лунным светом глубокий свежий снег под окном — без
следов, без единого пятнышка.
— Ну-у, Бо-рис...
Померещилось, вы полагаете? Или, полагаете, я это все сочинил?
Ну-ну, полагайте себе. Но когда окажетесь в подобном переплете — не
забудьте вспомнить мною рассказанное; может быть, именно это
воспоминание вам и поможет, а то и спасет...

Ю.ШИЛОВ
Источник

Tags: Россия, Украина, арии, археология, дохристианская культура, древность, история, оккультное, предки, скифы, смерть, тайны, язычество
Subscribe

Posts from This Journal “скифы” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

Posts from This Journal “скифы” Tag